КАТАЛОГ ТРАВ
Лидеры продаж

Подписка на каталог

При оформлении подписки вы будете получать на ваш электронный адрес письма об акциях и поступлении новых товаров.

Жизнь, взгляды и труды Сахарова

Немного найдется таких читателей, которым ныне что-либо скажет имя Ивана Петровича Сахарова. Последнее издание его «Сказаний русского народа» вышло в свет в 1885 году. Больше книгу не издавали. О ее существовании знали лишь завзятые библиофилы и специалисты. А было время, когда имя Сахарова, любителя старины, «археолога», как говорили в прошлом веке, было у всех на устах.

Крупный славист-филолог И. И. Срезневский писал о первых книгах Сахарова: «Кто жил в то время (в 30-е годы XIX века.— В. А.), не чуждаясь литературы, тот знает, как сильно было впечатление, произведенное этими книгами, особенно книгами «Сказаний русского народа»,— не только между любителями старины и народности, но и вообще в образованном кругу. Никто до тех пор не мог произвести на русское читающее общество такого влияния в пользу уважения к русской народности, как этот молодой любитель… Множество собранных им данных было так неожиданно велико и, по большей части, для многих так ново, так кстати в то время, когда в русской литературе вопервых заговорили о народности, и притом же увлечение их собирателя, высказавшееся во вводных статьях, было так искренно и решительно, что остаться в числе равнодушных было трудно».

Срезневский свидетельствовал, что в глазах современников Сахаров сразу стал выше «многоначитанного и трудолюбивого И. М. Снегирева», уже успевшего выпустить свой знаменитый труд «Русские в своих пословицах» (1831 —1834). А ведь занятиям старинной историей, фольклором, иконописью, нумизматикой и другими древностями Сахаров посвящал лишь время, свободное от службы. Он только в 1835 году окончил медицинский факультет Московского университета, практиковал как лекарь и после переезда в Петербург служил врачом при почтовом департаменте.

Уроженец Тулы (Сахаров родился 29 августа 1807 года в семье священника) еще в пору обучения в духовной семинарии исходил вдоль и поперек родную губернию и соседние с ней — Орловскую, Рязанскую, Калужскую и Московскую. Юноше открылся особый мир. До нас дошли слова Сахарова, записанные племянником — Н. А. Беловодским: «Ходя по селам и деревням, я вглядывался во все сословия, прислушивался к чудной русской речи, собирал предания давно забытой старины… Непостижимо громадная русская жизнь, непостижимо разнообразная во всех своих явлениях, раскрывалась предо мною… в ее гигантских размерах я уже видел исполина, несокрушимого никакими переворотами».

Прикосновение к живым источникам знания сочеталось у Сахарова с изучением прошлого России. Священник Н. И. Иванов снабдил любознательного семинариста «Историей государства Российского». «Долго и много читал я Карамзина,— рассказывал Сахаров.— Здесь-то узнал я родину и научился любить русскую землю и уважать русских людей».

Воодушевление молодого энтузиаста странным образом соединилось с идеей несокрушимости в России патриархального уклада жизни. О каких устоях народного бытия и духа поведал Сахаров и с чем сопрягал свое представление о фольклоре как проявлении исполинских народных сил? Консерватизм или прозорливость, угадывающую в фольклоре залог постоянной обновляющей силы, важной для самочувствия нации?

С самого начала необходимо отметить, что мы имеем дело с феноменом поразительного несоответствия прямого значения жизненных фактов, засвидетельствованных молодым собирателем, и осмыслением их — тем, как они были поняты и истолкованы. Горячо одобряя дело Сахарова и с восторгом говоря о нем: «Честь и слава деятельности г. Сахарова и любви его к избранному им предмету!», В. Г. Белинский вместе с тем без каких бы то ни было оговорок сказал: «И. П. Сахаров — не теоретик…»2 И действительно, общие суждения собирателя отразили расхожие мнения близкой ему среды духовенства, служилого чиновничьего люда и властей. Сам Сахаров так объяснял возникновение своего интереса к народу, его обрядам, песням, языку: «Раз как-то был я в беседе, где два чужеземца нагло и дерзко уверяли русских, что у них нет своей истории. Мне было горько и больно слышать эту нелепость…» Сахаров пылко напал на «разврат, нахальство, неуважение к родителям, пренебрежение к вере отцов и постыдное вольнодумство». Все беды России он усмотрел в происках «чужеземцев». В «ложном просвещении»— приобщении к западноевропейской культуре Сахаров увидел «страшную беду нашего отечества». «Этим орудием,— утверждал он,—думали заморские демагоги приготовить в России что-то вроде 14-го декабря… Нас пробовали сбить с толку: философскими системами, мистицизмом, сочинениями Вольтера, Шеллинга, Баадера, Гегеля, Страуса и их последователей… Бедная Русь, чего только ты не вытерпела от западных варваров!»1 Общее противопоставление русской культуры культуре других народов обернулись для Сахарова восхвалением «коренных русских начал». Принципы официальной идеологии—православия, самодержавия, народности— он признал спасительными для России.

Круг мировоззренческих суждений замкнулся: осудив чужеземщину, Сахаров кончил прославлением неподвижных политических устоев патриархальной России. Консервативный строй этих взглядов несомненен, но за ними стояли и другие идеи. «Было время,— вспоминал на склоне лет Сахаров,— когда я слышал, как в городах и селах русские, наученные заморскими бродягами (т. е. гувернерами, учителями-иностранцами.—В. А.), с презрением говорили, что русский язык есть язык холопский, что образованному человеку совестно читать и писать по-русски, что наши песни, сказки и предания глупы, пошлы и суть достояние подлого простого народа, деревенских мужиков и баб, что наша народная одежда (повязка, кокошник, сарафан и кафтан) заклеймены презрением, осуждены Европою на изгнание и носят на себе отпечаток холопства, вынесенного из Азии».

Если освободить эти суждения от порицания гувернеров и учителей-иностранцев, то останется приверженность Сахарова к языку простого люда, признание ценности народных песен, сказок и преданий, красоты и удобства национальной одежды. -При всех заблуждениях у Сахарова сохранялась «своя демократическая жилка», как очень точно охарактеризовал академик А. Н. Пыпин его любовь к народности2. Да и самая жизнь Сахарова подтверждает правоту этого замечания. Бедному человеку, без связей и средств,— говорил о себе Сахаров,—жить нелегко: «Это я испытал сам».

Уже в самом начале деятельности Сахаров столкнулся с недоброжелательностью обывателей. Молодому исследователю удалось напечатать в московских журналах несколько статей о древних грамотах, он опубликовал брошюру «Достопамятности Венева монастыря» (1831), а вслед за этим, в 1832 году,— первую часть «Истории общественного образования Тульской губернии» (с планами и картой; отрывки из второй части были напечатаны в 1837 году, в № 7 «Современника»). В замысле было писать полную историю Тулы и Тульского края. Было важно получить доступ к архиву Губернского правления: без «наличных памятников» нечего было и думать об осуществлении замысла. Но скоро выяснилось, что в Туле хранилось рукописей не так много, и те не хотели показать. «Мне в глаза говорили,— спустя годы вспоминал Сахаров с неостывшей обидой: — «Занимался бы ты своим делом! На что нам твоя история Тулы? Жили мы счастливо без ней до тебя, проживем и после тебя, также весело и покойно». Другие кивали головами и повсюду говорили обо мне: «Пропал малый без толку, ничего из него путного не будет».

И в столице, когда к Сахарову уже пришла первая известность, он не избежал враждебного отношения со стороны людей своего круга. В списке статей и книг Сахарова рядом с указанием выхода в 1836 году первой части «Сказаний русского народа» была приписка: «Бедная книга! Сколько она прошла мытарств, судов, пересудов, толков!..» П. И. Савваитов, опубликовавший список в ряду других биобиблиографических материалов Сахарова, сопроводил приписку характерным пояснением: «Действительно, дело доходило до того, что Сахарову угрожали уже Соловками, и беда уже висела над его головою; но участие, принятое в нем кн. А. Н. Голицыным, избавило нашего археолога от душеспасительного пребывания в отдаленной обители: по ходатайству князя, Сахаров удостоился получить высочайшую награду , и дело кончилось благополучно».

Денежных средств, отпущенных из царской казны, однако, было не так много, чтобы осуществить обширные, задуманные Сахаровым работы. В списке предполагаемых трудов, кроме публикации сказок, песен, загадок, пословиц, присловий, поверий, примет, игр и заговоров, так называемого «чернокнижия», числилось издание памятников древнерусской литературы, старинных лексиконов и букварей: Лаврентия Зизания, Памвы Берынды, азбуковников, трудов по нумизматике, описаний гербов, печатей, народной одежды, мифологии и демонологии, ряд еще других столь же значительных замыслов. Сахаров оставался на службе, и она была хлопотной и трудной. 17 августа 1843 года он пишет из Петербурга московскому профессору А. М. Кубареву: «Скажу вам откровенно, что я делаю, что смогу. Без сил и без средств многого сделать нельзя. Я это ежеминутно чувствую. Душа порывается на многое, а оковы тяжкие повсюду и на всем»1. В другом письме к тому же адресату спустя время (13 апреля 1846) Сахаров дорисовал картину своего быта и занятий: «О себе доложу вам, что я живу ни радостно, ни горько. Всю зиму провозился с больными. Горячки наши поочистили народа довольно. Тут подлетел грипп — он дурачок только,— но зато завил у многих гнезды на чахотку. Шутка! Два раза и я заболевал горячками, да господь спасал меня. Медицина много отнимает у меня времени. Верно так тому и быть!»

Тем не менее Сахаров продолжал собирать фольклор. Срезневский рассказывал, что часто заставал его в долгих беседах, «особенно по вечерам», с теми, кто хорошо знал народные обычаи и поверья. «…Они,— писал Срезневский о собеседниках Сахарова,— тем легче поддавались его пытливости, что он обходился с ними дружелюбно и просто». Срезневский по-своему объяснил, почему Сахаров не осуществил своих обширных планов — и это тоже следует признать верным: «…При неутомимой деятельности своей Сахаров успевал собирать громады материалов всякого рода и увлекался этим все более до такой степени, что наконец не достало ему времени на их обработку… От этого, кажется,— заключал Срезневский,— и произошло то, что печатание нового издания «Сказаний» остановилось на 3-м томе, только что начатом».

Публикации Сахарова рассеяны по разным журналам и повременным изданиям, выходили они и в виде небольших брошюр, но порой составляли объемные книги. Первую часть «Сказаний русского народа о семейной жизни своих предков» Сахаров опубликовал в Петербурге (рукопись книги была готова еще в Москве, в 1835 году). Вторая и третья части «Сказаний» вышли в 1837 году. В последующие годы Сахаров опубликовал «Песни русского народа» (части 1, 2—1838, части 3—-5—1839). Новым изданием «Сказания русского народа» появились в виде первого тома (книги 1—4) в 1841 году, второй том (книги 5—8) был издан через восемь лет, в 1849 году. Одновременно Сахаров выпустил «Русские народные сказки» (часть 1-я,вторая не последовала).К этому времени он стал членом Географического и Археологического обществ.

После 1853 года деятельность Сахарова заметно пошла на убыль: сказывались усталость и болезни. И все же немолодой Сахаров нашел время и силы посетить те места, где в юные годы записывал песни, сказки, загадки и бывальщины. Что двигало им? «Первым моим желанием,— рассказывал Сахаров племяннику,— было узнать: что сохранилось здесь из старой русской жизни; те ли самые здесь народные предания и верования или другие, мною не слыханные; променял ли здесь русский человек свою старую жизнь, свои вековечные верования, и на чем остановились его порывы в новом движении?» «…Я заметил ныне,—признал Сахаров,— что в русской жизни совершилось быстрое изменение. В селениях, лежащих около торговых путей, изменения очевиднее, резче выступили на вид… Вблизи больших дорог народные предания почти исчезли, и о народных верованиях там уже не вспоминают, как будто здесь их никогда не существовало. Здесь новые поколения пошли другим путем: жизнь их сблизилась с грамотою, с новыми ремеслами, с новыми потребностями, доселе неизвестными, с новыми пожеланиями, о которых отцы их никогда и не помышляли. Жажда к фабричности, к промышленности, ревность к бродящей торговле, быстрая подвижность на другие, новые места вызвала русского человека на подвиги небывалые, на дело ума, соображения, на любовь и охоту к новым знаниям. Когда и кому здесь думать о старых преданиях? Да и на что они ему теперь?»

«В одном селении, на берегу Оки,— продолжал Сахаров,— в том самом селении, где в 1825 году видел я, как крестьяне топили ночью лошадь, для умилостивления водяного дедушки, нашел я в 1857 году русских людей за станками, обрабатывающих шелковые материи, знакомых вполне с жекардо-вым изобретением, умеющих здраво судить о достоинствах шелка и понимающих требования богатых людей от их изделий».

«А что, приятель,— спросил Сахаров одного из крестьян,— топите ли вы ныне коня в полночь для усмирения своего грозного Водяного?» И услышал в ответ: «И что ты, родимый, вспоминаешь про коня, наш старый позор. Мы люди не того покроя; мы не то и на уме держим». Лишь в самых глухих местах вдали от дорог Сахаров нашел старую жизнь «в прежнем усыплении».

Приобщение народа к новой жизни не вызвало у Сахарова прежнего негодования против иноземного влияния, хотя он и воспринял новизну не без горечи и иронии. Повстречавшийся ему дворовый человек с гармошкой заявил, что старые песни и девичьи хороводы вышли из моды. «Да зачем же вы,— упрекнул его Сахаров,— с присядкою поете водевильные куплеты? Ведь это не плясовая песня». И услышал «объяснение»: «Наши девки без пляски ничего не могут петь». «Вот тебе и русская народность!» — сокрушался Сахаров.

Все вело к признанию полной несостоятельности взгляда на народ как защитника неподвижных вековечных устоев России. Сахарову пришлось признать: «…русский народ сам понял и сознал, что жизнь без грамоты мертва, что к такой жизни не прививается умное дело». И самое поразительное, что не могло не удивить Сахарова,— социальная новизна не убила в простом человеке его национального своеобразия. «Ведь он тот же русский человек, и душой, и телом, не потурчился, не онемечился, живет на родной своей земле, не иноземничает на чужой стороне». Сахаров начинал с неприятия иноземщины, прославления патриархальных устоев, а кончил признанием важности для народа цивилизованных форм жизни, полезности усвоения даже извне привносимых влияний и заимствований.

Последние годы Сахарова прошли безрадостно и печально. На скромные, с трудом скопленные средства и «почти в долг», как свидетельствовал Срезневский, Сахаров приобрел в Валдайском уезде Новгородской губернии небольшое именьице Заречье, где и умер 24 августа 1863 года. Его племянник писал палеографу и библиографу В. М. Ундольскому, что до самой своей болезни Сахаров не расставался с мыслью осуществить новое издание «Сказаний русского народа» и хотел включить в них помимо выпущенных прежде «Русских народных сказок» (с дополнением около десяти листов) пословицы, а также рассеянные по разным журналам и отдельным изданиям материалы о русском иконописании.

Еще при жизни Сахаров услышал не только похвалы, но и суровую критику. В 1854 году Аполлон Григорьев резко осудил его за допущенное при издании песен нарушение их ритмико-мелодического и лексического строя и приравнял к тем издателям, которые искажали фольклор. Нашлись и другие исследователи, которые дополнили и развернули эту текстологическую критику3. Тем не менее спустя годы в «Истории русской фольклористики», взвесив соображения критиков Сахарова, М. К. Азадовский признал: «В большинстве случаев в своих изданиях Сахаров являлся новатором и впервые вводил в научный оборот памятники чрезвычайного значения и ценности» и еще: труды Сахарова «должны быть сохранены в инвентаре нашей науки». Последнее соображение очень важно. Во времена Сахарова еще не существовало научных принципов издания фольклора, но это не должно помешать нам пользоваться выпущенными в ту пору сборниками. Необходимо лишь считаться с прежде принятым обыкновением публиковать фольклор.

Публикация фольклора — не простое дело. Естественная стихия народных песен, сказок, бывальщин, пословиц, загадок, вообще всех устных произведений — их изменчивость. Фольклор подвержен действию разных факторов — среди них такие важные, как память певца и рассказчика, местное своеобразие устных произведений. Собирателю может попасться хороший певец или рассказчик, но может повстречаться и человек с плохой памятью, просто — бестолковый или такой, который не сумеет исполнить произведение, как обычно исполняет в привычной среде своих слушателей,— он просто перескажет его схематично, пропустит важные подробности. Да и варьирование ставит тех, кто записывает фольклор, в весьма трудное положение. Как в этих случаях собирателю получить полноценный текст?

Первые собиратели действовали по-разному и, как правило, стремились запечатлеть в записи широко распространенный вариант фольклорного произведения. Если встречался другой вариант, его правили сообразно с тем, что о нем уже было известно или что вообще соответствовало представлению собирателя об устном произведении. Такая правка преследовала цель воспроизвести фольклор в его типичном бытии и не воспринималась фальсификаторством. Лишь спустя время, когда число записей умножилось, другие собиратели и публикаторы смогли усмотреть в прежних записях и неверную правку, и произвол, и искажения.

Сахаров поступал, как многие в его время: он считал возможным изменять записанный фольклор, править материалы, полученные от других лиц. Пыпин был прав, говоря: «Ему доступны приемы только первоначальной критики… при издании песен, сказок, преданий, при описании обычаев, он знает, что они должны записываться с полной точностью; но действительной критики у него нет и следа,— напр«имер·, в «исследовании» славянской мифологии или в издании песен он думает, что вопрос состоит только в пересмотре того, что было сделано его предшественниками».

Обвинение в фальсификации, которое до настоящего времени тяготеет над Сахаровым, остается недоказанным. Например, утверждают, что он сочинил сказку об Анкундине и тем самым ввел в заблуждение даже такого ценителя фольклора, как Белинский. П. А. Бессонов, первый в 60-х годах заговоривший о фальсификации Сахарова, привел не столь уж веские доказательства — более того: он сам же ставил сказку об Анкундине в ряд произведений типа пересказа былины о Василии Богуславовиче. Сказка об Анкундине отличалась лишь более развернутым изложением сюжета, более свободной перелицовкой и общей перекомпановкой эпизодов. Только со временем стало ясно, что Сахаров мог быть жертвой доверчивости: сказка — творение грамотника, а не фольклор (любопытно, что сам Сахаров замечал перекличку сказки об Анкундине с поэмой «Карелия» Ф. Н. Глинки). Даже согласившись, что Сахаров в своих публикациях, как выразился Пыпин, прибегал к «манипуляции» — правил фольклор, то и при этом нельзя не признать, что собиратель в большинстве случаев издавал подлинный фольклор. Удивляться следует не тому, что у Сахарова встречается правка, а тому, что ее не так много. М. К. Азадов-ский имел все основания писать о Сахарове и других первых публикаторах русского фольклора — М. Д. Чулкове, И. М. Снегиреве, что в их сборниках «имеется большое количество древних и редких редакций фольклорных текстов, обходить которые в исследовательской работе было бы неправильно».

Богатство и разнообразие «Сказаний русского народа» отмечалось всеми. В «Сказания» вошло «русское народное чернокнижие»: заговоры, описания магических обрядов — чародейств, ворожбы, разных гаданий, снотолкования, а также народные игры, загадки, присловия и притчи, «народный дневник» — подробная роспись по дням и месяцам праздников, примет, характеристика обычаев и обрядов. Сахаров создал энциклопедический справочник, свод народоведческих сведений, многосторонне характеризующий русский быт и устную поэзию в ее художественной прелести и обаянии.

Книги Сахарова почти сразу после выхода в свет стали редкостью. Их ценили, они прочно вошли в культурный обиход. Н. Г. Чернышевский счел нужным защитить его от нападок молодого поколения филологов: «…многие ныне из-за мелочных недостатков забывают о достоинствах изданий гг. Сахарова и Снегирева, которые оказали гораздо более услуг изучению русской народности, нежели люди, так свысока трактующие о них».

В 1862 году в статье, посвященной своему опыту преподавания в Яснополянской школе, Лев Толстой писал, что «Сказания русского народа» и вообще фольклорные собрания— «суть книги, писанные не для народа, а из народа» и что они понятны и по вкусу крестьянским детям: «Нельзя поверить, не испытав этого, с какою постоянной новой охотой читаются все без исключения подобного рода книги…»

После появления новых капитальных фольклорных сборников А. Н. Афанасьева, В. И. Даля, П. В. Киреевского, П. Н. Рыбникова, А. Ф. Гильфердинга наследие Сахарова все дальше уходило в тень. И вот теперь, спустя много десятилетий новым читателям предстоит знакомство с давним фольклорным собранием Сахарова. Оно воспроизводится по двухтомному изданию 1885 года, со всеми особенностями сахаровской передачи древнерусских грамот, летописных известий, в той орфографии, которая была принята во времена собирателя. В необходимых случаях дан и перевод иноязычных цитат. Примечания сохранены в том виде, в каком они представлены у Сахарова.

Можно согласиться с автором неподписанного предисловия к изданию 1885 года, что в публикации не обойдено ничего из «всего важного и существенного». «Сказания русского народа» помогут каждому составить свое собственное представление о заслугах Сахарова как собирателя и публикатора фольклора. По этому собранию можно судить о разнообразии многовекового поэтического творчества народа в той области, которая непосредственно была связана с бытом патриархальной Руси. Это — старина, но преодолевшим власть времени в ней остается не только поэтическое начало, присутствующее всюду — и в древних заговорах, и в притчах, и в обрядах, и в календарных приметах, и в играх, и загадках. Рачительное отношение к культуре прошлого включает в себя прежде всего его знание, а корректирующий опыт нашей современной жизни сам укажет, что взять и сохранить из старины для новых свершений.

В. П. Аникин


Читать по теме:
  • Народные предания - Тайные сказания русского народа всегда существовали в одной семейной жизни и никогда не были мнением общественным, мнением всех сословий народа. Века и события, изменявшие Русскую землю, обновляли люд...
  • Источники русских преданий - Мы терпеливо выслушали словесные предания, мы внимательно прочитали старые записи грамотных людей, и во всем этом мы изведали, что думают теперь наши современники, что говорили наши предки о тайных ск...
  • Чары на лошадь - Чары на лошадь, сопровождаемые глупым верованием в мщение мертвецов, нашли для себя приют в сельской жизни. За достоверное можно принять, что основателями сего чародейства были цыгане, люди, посвятивш...
  • Чары над змеёй - Чары над змеею изобретены любовными необходимостями. Простодушным кажется всегда возможным преклонить человеческое сердце к любви неволею. Не довольствуясь одними заговорами, они прибегали к чарованию...
  • Чары над лягушкой - Чары над лягушкою принадлежат к любовным чарованиям и занесены в русскую землю с Востока. Приворотить сердце девушки казалось нашим предкам делом сверхъестественным, выходящим из круга семейной жизни,...
  • Чары над голубиным сердцем - Чары над голубиным сердцем равно утешают -и молодых, и старых. Молодые люди верят, что голубиное сердце есть верная дорога к любви, старые же полагают, что с таким сердцем можно привлечь к себе распол...
  • Чародейский травник - Верование поселян в травы бывает чрезвычайно разнообразное. Кроме благодетельного их влияния, уничтожающего болезненные состояния человеческого тела, они допускают, что в травах скрывается нечистая си...
  • Заговор красной девицы о сбережении в дороге полю - Ложилась спать я, раба такая-то, в темную вечернюю зорю, поздным-поздно; вставала я в красную утреннюю зорю, раным-рано; умывалась ключевою водою из загорного студенца; утиралась белым платом, родител...
  • Заговоры от зубной боли - Заря-зарница, красная девица, полуночница, в поле заяц, в море камень, на дне лимарь. Покрой ты, зарница, мои зубы скорбны своею фатою от проклятого лимаря; за твоим покровом уцелеют мои зубы. Враг ли...
  • Заговор от болезни  - Заговариваю я у раба, такого-то, двенадцать скорбных недугов: от трясавицы, от колючки, от свербежа, от стрельбы, от огневицы, от ломоты, от колотья, от дергания, от моргания, от слепоты, от глухоты, ...
  • Заговор девушки от недугов любимого - Иду я, девица такая-то, из ворот в чисто поле, в Окиан-море, становлюсь я, девица такая-то, на бел-горюч камень Алатырь, опоясываюсь белой пеленой, заговариваю своего полюбовного молодца, такого-то, о...
  • Заговор на любовь - На море на Окиане есть бел-горюч камень Алатырь, никем неведомый; под тем камнем сокрыта сила могуча, и силы нет конца. Выпускаю я силу могучу на такую-то красную девицу; сажаю я силу могучу во все со...
  • Заговор от черной немочи - Летит птица за моря, бежит зверь за леса, бежит дерево в дерево, мать земля в свою мать землю, железо в свою мать руду, так бы черная немочь бежала в свою мать тартарары, во тьму кромешную, а бежала б...
  • Заговор от родимца - На море на Окиане, посредь моря Белого, стоит медный столб, от земли до неба, от востока до запада, а во том медном столбе закладена медная медяница от болестей и хворостей. Посылаю я раба, такого-то,...
  • Заговор красной девицы от призороков - Посреди Окиан-моря выходила туча грозная с буйными ветрами, что ветрами северными, подымалась метель со снегами, нагонялись волны на высок терем, налетали орлы черны на широк дол, выходила красная дев...


  • Способы оплаты
    Visa Mastercard Яндекс деньги Qiwi Wallet Деньги @Mail.ru Альфа клик Русский стандарт банк
    Связной Qbank Промсвязьбанк ВТБ24 Наличными курьеру Наложенный платеж почты России Все способы оплаты
    Баня / Виноделие / Чайные напитки / Косметика / Кулинария / Сказочные травы / Продукты / Рецепты
    Рейтинг@Mail.ru
    "Сельская магия" 2017 г.
    0.2201 с.